ЛЕОНОВ Василий Севастьянович (Лявонаў Васіль Севасцьянавіч, Liavonaw Vasil Sievastsyanavich).
Председатель оргкомитета движения «За новую Беларусь» (с 2001).
  Родился 16 апреля 1938 года в деревне Дубеец Костюковичского района Могилевской области. Отец и старший брат погибли на фронте.
  Окончил Белорусский институт механизации сельского хозяйства (1964), Минскую ВПШ.
  Трудовой путь начал в 1956 году плотником в колхозе «Кронштадт», а в 1967 году был уже директором совхоза «Милославичский». В 1972 году перешел на партийную работу, занимал ряд руководящих постов: был первым секретарем Могилевского обкома КПБ, председателем Могилевского облсовета. В должности секретаря Могилевского обкома партии давал согласие на назначение Александра Лукашенко директором совхоза "Городец".
  Депутат Верховного Совета СССР (1984 – 1989 гг.), председатель Мандатной комиссии.После падения Компартии в 1991 году отправлен торговым представителем Беларуси в Федеративную Республику Германию. Вернулся в 1993 году рыночником и достаточно прогрессивным экономистом. Избран генеральным директором Белорусской агропромышленной ассоциации «Белинтерагропром» (1993 – 1994).
Депутат Верховного Совета Беларуси (1990 – 1995 гг.).
  С 1994 по 1997 годы был иинистром сельского хозяйства и продовольствия Республики Беларусь.
  11 ноября 1997 г. задержан в собственном кабинете с привлечением Белорусского телевидения и помещен под стражу.
  14 ноября 1997 г. Президент Беларуси Александр Лукашенко выступая в АПО "Рассвет" Кировского р-на Могилевской обл. (выступление транслировалось по Белорусскому телевидению) публично обвинил Василия Леонова в причастности к убийству Евгения Миколуцкого
  5 марта 1998 г. в Гродно Президент Беларуси Александр Лукашенко обвинил в ряде уголовных преступлений (доклад Александра Лукашенко "Стратегия развития агропромышленного комплекса" опубликован в газетя "Звязда" 10 марта 1998 г.)
  В августе 1999 года суд признал Леонова виновным во взяточничестве и присвоении государственного имущества и наказал 4 годами содержания в колонии с конфискацией имущества.
Освобожден в ноябре 2000 г.
  Активно занимается общественной деятельностью. Председатель оргкомитета движения «За новую Беларусь» (с 2001).
  Женат, три дочери.

В 1956 – 1958 гг. работал плотником в колхозе «Кронштадт» Костюковичского района.
1958 – 1959 гг. - шахтер на шахте «Красногвардейская 12/13 БИС» в Донецкой области (Украина).
1964 г. - инспектор-организатор по механизации Краснопольского производственного управления.
1964 – 1967 гг. - инженер-механик совхоза «Климовичский».
1967 – 1972 гг. - директор совхоза «Милославичский».
1972 – 1975 гг. - первый заместитель начальника Могилевского областного управления сельского хозяйства.
1975 г. - председатель Горецкого райисполкома.
1975 – 1979 гг. - первый секретарь Горецкого райкома КПБ.
1979 – 1982 гг. - секретарь Могилевского обкома КПБ.
1982 – 1983 гг. - первый заместитель председателя Могилевского облисполкома.
1983 – 1990 гг. - первый секретарь Могилевского обкома КПБ.
1990 – 1991 гг. - председатель Могилевского областного Совета народных депутатов.
В 1991 году три месяца работал в Москве ведущим специалистом Главного управления экономических связей с развитыми капиталистическими странами.
1991 – 1993 гг. - торговый представитель Беларуси в Федеративную Республику Германию.
1993 – 1994 гг. - генеральный директор Белорусской агропромышленной ассоциации «Белинтерагропром».
1994 – 1997 гг. - министр сельского хозяйства и продовольствия Республики Беларусь.

11 ноября 1997 г. задержан в собственном кабинете с привлечением Белорусского телевидения и помещен под стражу.
В августе 1999 года суд признал Леонова виновным во взяточничестве и присвоении государственного имущества и наказал 4 годами содержания в колонии с конфискацией имущества.
Освобожден в ноябре 2000 г.
 

В ходе конституционного кризиса 1996 года был непоследователен: первоначально намеревался уйти в отставку вместе с М.Чигирем, однако остался в должности. В 1997 был публично обвинен президентом в подготовке теракта против председателя Комитета госконтроля по Могилевской области Е.Миколуцкого и лично А.Лукашенко. 11 ноября арестован прямо в рабочем кабинете (показ эпизода с наручниками многократно повторяло Белорусское телевидение) по обвинению в финансовых махинациях и злоупотреблении служебным положением. В независимой прессе появилось письмо, написанное Леоновым после задержания, в котором он горько раскаивается в том покровительстве и рыцарском отношении, которые проявил в бытность первым секретарем обкома КПБ к напористому директору совхоза «Городец» А.Лукашенко. Судебное заседание началось только в августе 1999, доказательства были малоубедительными, но суд признал Леонова виновным во взяточничестве и присвоении государственного имущества и наказал 4 годами содержания в колонии с конфискацией имущества. Освобожден в ноябре 2000 г. Активно занимается общественной деятельностью. Председатель оргкомитета движения «За новую Беларусь» (с 2001).

Ни судьба, ни власти не обделили Василия Севастьяновича Леонова своим пристальным вниманием. Были у него и завидные карьерные взлеты, сидения в самых престижных президиумах, и ночные исповедальные советы со своей бессонной крестьянской совестью, и упорные попытки до изнеможения "грести против течения", и страшный, беспощадный, никому неслышный суд прежде всего над самим собою в тесной переполненной тюремной камере, когда немудрено сойти с ума от отчаяния и бессилия... Он не сдался, не сломался, не ожесточился. Остался личностью, сложной, неординарной, нередко неудобной, но цельной и прямой... Воспоминания и размышления В. Леонова, составившие эту книгу, являют собой, по моему убеждению, яркий документ нашего непростого времени, искреннее, достоверное свидетельство неравнодушного, мятущегося и мужественного современника. Опыт его конкретной жизни и общественной деятельности может стать поучительным уроком для многих и многих жмущихся к высоким креслам чиновников и неуверенно рвущихся в бой оппозиционеров. Хотя в нем хватает горького и обидного, но все-таки нет в нем безнадежности и обреченности... Ваше право принять или не принять выводы и советы Василия Севастьяновича. Вы можете стать его убежденными сторонниками или его сознательными оппонентами. Но не прислушаться к его мнению, к его "ума холодным наблюдениям и сердца горестным заметам" будет, как мне кажется, по крайней мере, недальновидно. Потому что он во всех своих поисках и откровениях остается умным и проницательным человеком и старается думать не сколько о себе, сколько обо всех нас и нашей общей судьбе.

  В сорокалетнем возрасте, взяв в руки книгу "Эрнесто Че Геваро", запоем прочел ее за ночь. Она потрясла меня. Особенно зверская расправа с борцом за благородные идеи (отрубили кисти рук убитому Че Геваро). О том, что пламенный революционер действовал не менее зверским образом, не менее дикими методами, как подрыв поезда, в котором перевозили детей, узнал позже. Свобода! Равенство! Братство! Сколько же пролито крови... Осмысливая и познавая содержание слов: "Благими помыслами устлана дорога в ад", начинаешь понимать не просто бессмысленность жертв ради революционного, насильственного улучшения жизни людей. Все чаще задумываюсь над вопросом: "Почему у людей столь короткая память? Почему всякий раз славяне, восточные славяне, затевая революцию, революционную "перестройку", забывают о тех горьких уроках, о тех реках крови, которые пролиты в революциях, о многочисленных бесплодных попытках революционеров, диктаторов построить светлое будущее по заранее написанной программе, насильственным путем? При этом у нас почти всегда отсутствует желание искать компромиссы, взявшие власть не хотят ни слышать, ни видеть никого, кроме себя.

  Многие справедливо считают коллективизацию революцией. Это значит, что в составе царской России, Советского Союза моя Беларусь в течение одного столетия переживала четыре революции (1904-05, 1917, 1927-28 г.г. и горбачевская "революционная перестройка"). Историки продолжают спорить о том, скольких миллионов стоила России (и Беларуси) каждая революция - это расстрелянные, умершие от голода и болезней, сбежавшие и изгнанные из страны граждане.

  Миллионы самых трудолюбивых крестьян сгинули на "стройках" в Сибири и других районах СССР. Сколько их - 6 или 8? Их миллионы... И вот уже последняя революция - "революционная перестройка". Как можно было не аплодировать молодому говорливому Генсеку Горбачеву. И когда Шушкевич Станислав Станиславович и Кебич Вячеслав Францевич замешкались в перестроечных делах, не все сразу "до основания" разрушили, не дали, как к примеру обещает Жириновский "каждой бабе по мужику", наконец, и у нас нашелся свой мессия.

  Далекий уже 1994 год. Усталость от всеобщей болтовни сменилась энтузиазмом, даже ликованием - избрали президента. Молодого, народного заступника, энергичного. Вздохнули с облегчением и многие из тех, кто не голосовал за Лукашенко: наконец-то, может быть начнется дело, а не пустая болтовня. Трезвые голоса: управлять государством - не балабонитъ с трибуны, он даже в своем совхозе не мог порядка навести, да этот борец с коррупцией разведет такую коррупцию - содрогнутся. Но эти голоса не слышали до выборов, а после выборов - тем паче. Вся республика в прямом теле- и радиоэфире смотрела и слушала его триумф, его звездный час. Вот он - нет, не поднимается, - а взлетает на крыльях, светясь, не скрывая величайшего наслаждения, на сцену, восходит на трибуну, кладет свою большую, тяжелую длань на свежую, пахнущую типографской краской "Конституцию Республики Беларусь" с древней "Погоней" на обложке, произносит на государственном языке: "Заступаючы на пасаду Прэзiдэнта Рэспублiкi Беларусь, урачыста клянуся служыцъ народу Рэспублiкi Беларусь, выконвацъ Канстытуцыю, законы Рэспублiкi Беларусь, добрасумленна выконвацъ ускладзеныя на мяне высокiя абавязкi". И в тот торжественный момент вряд ли кто мог даже подумать, что не пройдет и двух лет, как Конституция, на которой он присягает, положа руку, окажется под ногой. Сначала слетели национальные символы, которые ему мешали, ну просто стеной встали на пути к счастливой жизни, всеобщему благоденствию, а после по рукам и ногам стала связывать и Конституция с, как он выразился, ранее царскими полномочиями. Он дал неискушенному в политике простому народу Веру и Надежду, и этот простой крестьянин, рабочий одарил его Любовью. Он любил и умел обращаться с телеэкрана к народу, просил поддержки в борьбе с "зажравшимися", "заевшимися", подставляющими ему подножки, депутатами, оппозиционерами и т.д., и т.п. Он публично торжественно поклялся всем гражданам респуб лики: "Если через два года белорусы не станут жить лучше - сам уйду с должности президента". Ему верили и обеспечивали поддержкой всего, чего просил. Ради обещанного скорого светлого будущего проголосовали и против родного языка, и против национальных символов, а после поддержали написанную специально под него Конституцию с полномочиями почти Всевышнего. Заимел карманный парламент, карманную судебную систему, карманные СМИ. Он гениально обвел вокруг пальца всех. И оппозицию, намеревавшуюся устроить ему импичмент за грубейшие нарушения Конституции, гарантом которой он выступал. И своих соратников, помогавшим ему взойти на вершину Олимпа, которые намеревались использовать его как бульдозер для удовлетворения своих политических амбиций, манипулируя им. Они недооценили Лукашенко, он оказался хитрее, изворотливее, чем они думали, и в результате почти все были отброшены от властного корыта, а кое-кто и жизни лишился. Многие в Беларуси, России и на Западе и сегодня недооценивают его талант обманывать.

  И свой электорат, которому обещал молочные реки с кисельными берегами, а довел до нищеты, усмирил свирепым чиновничьим аппаратом, прикормленным и обласканным. Он пропитал ложью все поры государственного аппарата, мы стали жить во лжи. Он возвратил, реанимировал подзабытый со сталинско-бериевских времен страх. Страх быть выброшенным без куска хлеба. Страх за родных и близких, за своих детей. Страх за будущее. Страх быть брошенным за решетку за мысли, неугодные диктатору.

  Прошло не два, а уже почти десять лет, а президент не заикается о добровольной отставке, хотя ни одному белорусу, за исключением прикармливаемых церберов режима, жить не стало лучше. В то время, когда мы избирали своего первого президента, наша жизнь не очень отличалась от жизни наших соседей. Но вот в 2002 году средняя зарплата в месяц у белоруса составила 106, литовца - 315, поляка - 520 и у русского - 152 доллара. Пенсии соответственно - 47, 157, 208 и 53 доллара. Половина белорусов живет за чертой бедности.

  Вопреки Конституции, практически платной стала медицина.

  Надежда и опора Лукашенко - крестьяне - оказались в еще более тяжелом положении. Зарплата в 5-10 долларов в месяц и никакой перспективы развития, полный упадок, деградация деревни. По данным Государственной комиссии по восстановлению и расследованию ущерба, причиненного немецко-фашистскими захватчиками народному хозяйству и гражданам Белорусской ССР в 1941-45 г.г. (подсчет ущерба производился до проводимой в 1961 году денежной реформы), прямой ущерб сельскому хозяйству составил 19 миллиардов 398 миллионов рублей. Это обесцененные послевоенные рубли.

  По данным Минсельхозпрода Беларуси основные фонды АПК в 1990 году оценивались в 31 миллиард 600 миллионов долларов, в 2001 - 11 миллиардов 900 миллионов долларов. Прямой ущерб в долларах составил 19 миллиардов 700 миллионов долларов. В современных белорусских рублях эту сумму пишут, но ее очень сложно осмыслить и даже произнести из-за ее астрономических размеров. Даже если допустить условно, что советский рубль в 1946-47годах был эквивалентен современному доллару, то абсолютный размер ущерба от гитлеровского нашествия для села Беларуси равен ущербу от правления Лукашенко. Власть ведет целенаправленную политику спаивания своих граждан. За 10 лет потребление алкоголя жителями Беларуси почти удвоилось. Неуклонно растет безработица, преступность. Агрессивность и Безысходность сменили Веру и Надежду.

  Идет вырождение нации, ежегодно население Беларуси сокращается на 50 тысяч человек - целый город.

  Некогда уважаемая во всем мире Беларусь превратилась в последний в Европе заповедник диктатуры, стала мировым изгоем с невыездным президентом. Над нами смеются, о белорусах рассказывают анекдоты... О методах Лукашенковского правления будет попозже и подробнее. Хочу сказать, вернее, спросить: почему мы такие? Почему позволяем обводить себя вокруг пальца вралям и популистам, тем, кто ничего хорошего в своей жизни не сделал и не сделает ? К сожалению, есть немало людей, которые хотят, чтобы их обманывали. Однако, как неизбежен восход и заход солнца, так неизбежна расплата за ложь, за попрание нравственных принципов и объективных законов экономики.

  Кажется, многие, уже очень многие начали задумываться. И те, кто принимал участие в фарсе под названием "выборы президента Беларуси 2001 года", и, примечательно, те, кто организовывал "элегантную победу". Прозревают, и слава Богу. Поздновато, к сожалению. Жаль упущенного времени: пока мы топтались на месте, сидя, как наркоманы, на российской газовой игле, сооружали анекдотично-безграмотную абракадабру под названием "рыночный социализм", упивались пустой интеграционной риторикой, слушая сказки о каком-то особом белорусском пути, соседи, имея худшие стартовые условия, ушли далеко вперед в обустройстве своих национальных государств. Но, наконец, наступает прозрение. Лучше позже, чем никогда.

  Мне никогда и в голову не приходило садиться за написание подобной книги - не мое это дело, да и вообще всегда довольно скептический относился ко всякой мемуаристике. Только однажды, абсолютно точно - 16 апреля 1998 года, в день шестидесятилетия, которое Лукашенко упрятал меня отмечать в Жодинском изоляторе, мелькнула мысль написать что-то вроде исповеди для детей, а прежде всего - для внуков. Начал с открытого письма Лукашенко. Тревога за судьбу своего народа, своей Беларуси вынудила спустя почти пять лет вплотную сесть за написание этой книги. Да, это очевидно даже для диктатора, что ввергнутый в нищету народ начинает прозревать, и обладая почти звериным чутьем на смену настроений социума, он начинает метаться, боясь потерять власть. Без власти над Беларусью он себя уже не видит. Затевает еще одно переписывание Конституции, а именно: продление своего срока власти. Я знаю, что абсолютное большинство моих сограждан уже "раскусили" Лукашенко, им надоело жить в нищете и во лжи. Но знаю, и на что способен Лукашенко для сохранения своей абсолютной власти. На прошедших парламентских, президентских, выборах местных советов отрабатывались, отшлифовывались способы тотальной фальсификации результатов голосования, манипуляций общественным мнением. Ложью, угрозами, посулами, подкупами, "промыванием мозгов" Лукашенко будет вербовать исполнителей этого грязного, уголовно-наказуемого дела. Знаю, что многим и в "вертикали", и в избирательных комиссиях очень трудно будет устоять перед этим дьявольским напором.

  К сожалению, не исключена вероятность того, что белорусы поддадутся, сделают еще одну историческую ошибку, сфальсифицируют результаты голосования и продлят тем самым диктатуру правителя-разрушителя. В этом случаемы обрекаем наших детей и внуков на обнищание, унижение, физическое вымирание, мы можем потерять всякую историческую перспективу. Это понимают большинство белорусов и уже не только оппоненты режима; даже министры ищут защиты у Бога, молятся: Господи, избавь нас от лукавого... Есть не мало наших граждан, которые рассчитывают на помощь России, ее президента Путина В.В. Есть и те, кто надеется на помощь США и Европы.

  К большому сожалению, мало тех, кто рассчитывает на себя, на белорусов, прежде всего. Да, Россия поддерживала и продолжает поддерживать Лукашенко, у России свои интересы, свой резон.

  Да, США, Запад могли бы оказать большую помощь в становлении демократии в нашей стране. И, вне всякого сомнения, оказали бы эту помощь нашим демократам европейцы и американцы. Россияне прекратили бы поддерживать Лукашенко, если бы мы, белорусы, сами с меньшим рвением и упорством служили диктаторскому режиму.

  Разве нынешний главный академик Михаил Владимирович Мясникович, председатель Минского облисполкома Николай Домашкевич или председатель Оршанского райисполкома Владимир Адашкевич и им подобные носят не белорусские фамилии? Абсолютное большинство тех, кто сегодня соревнуется в преследовании инакомыслящих, в фальсификации выборов, кто славит режим с экранов телевизоров и в газетах, кто ведет следствия и выносит приговоры судов "по заказу", - белорусы.

  Или, может быть, кто-то смеет сказать, что русский Ермошин Владимир Васильевич бегал на лыжах, другими способами публично, как это делал и делает Мясникович, демонстрировал свое верноподданничество, унижался и прогибался, как многие белорусы ? Занимая второй пост в иерархии белорусской власти, Владимир Васильевич всегда сохранял человеческое достоинство, был и остается настоящим мужчиной. А мы, все те, кто не входит во властную вертикаль, кто не участвовал в работе счетных комиссий, не подписывал липовые протоколы, почему не можем открыто и прямо выразить тем, кто толкается у властного корыта наше презрение. Помогут нам и Бог, и Восток, и Запад только тогда, когда мы сами начнем что-нибудь делать. Для начала в доме, на улице, в транспорте, на работе откажемся от общения с теми, кто словом и делом укрепляет диктатуру, не подадим руку, не поздороваемся, перейдем на другую сторону улицы при встрече, не сядем рядом... Давайте начнем с малого: с игнорирования носителей власти...

  Я все еще надеюсь, что у моего народа, наконец, пробудится инстинкт самосохранения, мудрость и мужество, социальная ответственность за прошлое и будущее, и он, хотя и последним в Европе, но выбросит на свалку истории диктатуру - этот уродливый исторический анахронизм. А я буду считать свою нравственную, человеческую, гражданскую миссию выполненной, если этой книгой, которую писал, как и думал, хоть на йоту приближу то время...

  Впервые Александра Лукашенко я увидел в конце 1979 года. Тогда работал в Могилеве секретарем обкома партии по сельскому хозяйству. Шло совещание в Шклове, и первый секретарь райкома Вера Феофановна Костенко подвела ко мне Лукашенко, молодого еще, но уже прилично лысеющего, и представила: дескать, вот он хочет быть председателем колхоза.

  Во все времена не так просто было найти толкового председателя колхоза, особенно в районах, где не умели работать с кадрами. В Шкловском райкоме сложилась типичная по тем временам обстановка: в сейфе у секретаря райкома лежало несколько заявлений руководителей хозяйств с просьбой об освобождении от должности, но заменять вознамерившихся уйти было некем. И Лукашенко ко мне подвели для смотрин, а вдруг подойдет? После короткой беседы я спросил у претендента: "А кто вы по специальности?" - "Учитель". - "А почему не хотите работать в своей сфере, по профессии?" - "Я родился в деревне и хочу руководить хозяйством". - "Тогда Вам нужно закончить сельхозинститут и получить специальное образование. А пока я не вижу необходимости человека, никак не связанного с сельским хозяйством, ставить сразу руководителем".

  К тому времени, казалось, навсегда канула в лету послевоенная эпоха руководителей-универсалов, когда вчера кто-то руководил коммунхозом, сегодня - культурой, завтра - народным образованием, послезавтра - колхозом или совхозом. Во всех сферах уже требовались профессионалы. Лукашенко через четырнадцать лет реанимирует эту систему, и на республиканском уровне банковской системой начнет руководить строитель, культурой и медициной - отставной полковник, прокуратуру возглавит человек без юридического образования, литературно-художественные издания - зацикленный на старине местечковый преподаватель, Академию Наук - ординарный чиновник и т.д. А тогда Лукашенко, видимо, понял и сказал: "Хорошо, я буду учиться". Приблизительно через полгода та же Вера Феофановна сообщила мне, что он действительно поступил в Горецкую сельхозакадемию на заочное отделение. Через три года у него уже был диплом специалиста, и с учетом настойчивых просьб и Шкловского райкома партии, и прежде всего Лукашенко, его определили в пригородный колхоз имени Ленина на должность заместителя председателя колхоза - секретаря парткома.

  Было заведено: прежде, чем кого-то рекомендовать руководителем хозяйства, необходимо было основательно изучить его в деле. Попав в резерв кадров, Лукашенко находился в поле зрения сельхозотдела обкома партии. Бывая в Шкловском районе, старались встретиться, побеседовать с ним. Я общался с ним несколько раз во время его работы заместителем председателя колхоза. В то время в области мы применяли и такой метод: когда уже приходили к выводу, что человек годится на самостоятельную работу, предлагалось руководителю хозяйства уйти в отпуск в самый горячий момент. Для некоторых, прямо скажем, это было неестественное предложение: как это так - бросить все в разгар работ и уйти отдыхать?! Но мы могли за это время приглядеться, как соискатель на руководящий пост справляется с работой в напряженный период. И здесь председатель колхоза изумился, узнав, что ему не просто предлагают уйти в отпуск, а еще и путевку дают, но подчинился.

  А. Лукашенко остался руководить колхозом. Я хорошо помню, что он проходил аттестацию не на организации уборки, а на предмет низкой продуктивности дойного стада. Не хочу сказать, что он плохо разбирался в вопросах - обстановкой в колхозе он владел. Я вернулся в Могилев и доложил: можно попробовать. И тогда было принято решение: послать коммуниста Лукашенко директором, пожалуй, самого отстающего в Шклове совхоза. Отстающего, поскольку там, где дела идут хорошо и руководитель справляется, его не меняют. Никто и не собирался предлагать Лукашенко хорошее, передовое хозяйство - даже если бы вдруг кого-то забрали на повышение, и освободилась вакансия. У меня всегда была настороженность: если человек просится на должность, сначала проверь, на что он способен. Вот и в данном случае: просишься - испробуй на отстающем участке.

  В республике сложилась особая система работы с отстающими хозяйствами. Они были на контроле не только у руководителей области, но и у республиканского руководства. "Городец" традиционно считался "лежачим" совхозом: предшественник Лукашенко отработал в нем десять лет, не добившись серьезных изменений. В области было около тридцати таких хозяйств, по ним было принято совместное постановление бюро обкома и облисполкома, в котором определены конкретные меры помощи этим хозяйствам. Минсельхоз таким хозяйствам тоже помогал. Когда Лукашенко пришел работать в "Городец", была принята еще одна мера, касающаяся молодых руководителей отстающих хозяйств: все, кто на областном уровне распоряжался материальными и финансовыми ресурсами, "закреплялись" за такими хозяйствами, осуществляли над ними шефство, обязаны были постоянно навещать, оказывать организационно-методическую и материально-техническую помощь. За Лукашенко персонально был закреплен первый заместитель председателя облисполкома - руководитель облагропрома Евсей Корнеев. Корнееву надоело ездить без конца в совхоз, у него в распоряжении были все ресурсы, и он оказал солидную помощь "Городцу". В совхозе начали строить жилье, помогли техникой, дорожным строительством, осуществили ряд организационных мер силами специалистов области.

  Бывал в хозяйстве и я, чтобы присмотреться поближе к директору. Первый год своего директорства (1986 - 87 г.) Лукашенко, как говорится, попал в струю - занялся арендой. Ему помогали специалисты из области: все хозяйство было "разбито" на арендные коллективы, новая организация труда заинтересовывала работников тем, что отменяла один из порочных принципов социализма - максимальный размер заработной платы, так называемый "потолок". Сокращение материальных затрат на производстве увеличивало размер заработной платы. Люди начинали проявлять инициативу, лучше работать. А Лукашенко, как и положено педагогу, быстро научился считать и докладывать. Докладывать он любил, даже тогда, когда не очень разбирался в происходящем. Приходилось поправлять, ставить его на место. Как-то, уже будучи президентом, он вспомнил, не скрывая обиды, мои слова: "Встань на колени, посмотри, что ты натворил на этой земле!" Я уже было и забыл, но потом вспомнил, что именно так и сказал ему будучи в "Городце" на уборке зерновых. Комбайны работали, как на гонках, земля была "усеяна" зерном, а молодой директор Лукашенко не удосужился внимательно посмотреть на стерню и был обескуражен по-своему, когда ему на эти потери пришлось указать. Позже убедился, что Лукашенко никогда ничего не забывает...
 
  Говорить о том, что Александр Григорьевич вывел совхоз в передовые, о чем он повторял и повторяет, не приходится: совхоз лежал на боку, его приподняли и поставили кое-как на ноги коллективными усилиями. Дальше этого дело не пошло. Можно было работать по-другому, cделать совхоз (при такой поддержке обкома и облисполкома) если не крепким, то хотя бы зажиточным. Но, видимо, не это было в помыслах молодого директора: уже через полтора года после назначения Лукашенко признался секретарю райкома Володе Ермолицкому, что сельское хозяйство - это не его сфера, он будет заниматься политикой...

  В 1989 году он вышел на выборы народных депутатов СССР в альтернативу Вячеславу Кебичу, тогда заместителю председателя Совета Министров БССР. Проиграл, но не пал духом. В 1990 году с головой ушел в новые выборы - теперь народных депутатов БССР, причем боролся на этот раз с Евсеем Корнеевым, первым зампредом облисполкома, тем самым Корнеевым, который всю область бросил в "Городец", держал там лучших спецов облагропрома, чтобы помочь Лукашенко вывести совхоз с прорыва. Теперь Лукашенко "благодарил" Корнеева за помощь с присущей ему страстью, утверждая избирателям, какой бяка этот партократ Корнеев...

  Еще до выборов 1989 года с Лукашенко произошла некрасивая история - приехал в бригаду и избил абсолютно трезвого тракториста, избил жестоко - сапогами. Я узнал об этом в самый разгар предвыборной кампании, когда Лукашенко сам себя выдвинул в кандидаты. Тогда секретарь райкома рассказал, что для этого выдвижения были две причины: во-первых, Лукашенко действительно думает, что победит заместителя председателя правительства республики, а во-вторых, таким образом надеется уйти от ответственности за рукоприкладство (как известно, тогда кандидаты в депутаты обладали статусом неприкосновенности). Прокуратура сразу же завела уголовное дело. Но времена были уже не те, члены партии состязались, кто больше и сильнее плюнет в партию. И прокурор области держал нос по ветру: а вдруг Лукашенко с его настырностью прорвется в депутаты? Дело было возбуждено, вынесено на сессию райсовета, депутатом которого был Лукашенко. Тогда на стороне Лукашенко активно выступал собкор газеты "Сельская жизнь" Анатолий Гуляев (газета была органом ЦК КПСС, авторитетным изданием). Гуляев приехал на сессию и своим авторитетом сильно поддержал Лукашенко. Тем более, что и среди депутатов было немало лукашенковских коллег - руководителей хозяйств, которые и за собой знали подобные грешки. А прокурор области Николаев просто не стал передавать дело ни в республиканскую прокуратуру, ни на рассмотрение областного совета...

  Уже когда шли выборы, мне несколько первых секретарей райкомов настоятельно рекомендовали надавить на Николаева с тем, чтобы делу все-таки дали ход. Но я всегда запрещал себе вмешиваться в ход следствия и судебный процесс: первый секретарь обкома партии - ведь все-таки не наместник Бога на земле, чтобы судить по своему усмотрению. Есть прокурор, пусть он за свои поступки сам и отвечает...

  Теперь и в шутку, и всерьез кое-кто упрекает меня за то, что не вмешался. Кто его знает, кто его знает... История не знает сослагательного наклонения...

  ... Первым секретарем обкома я стал в 1982 году после гибели в автокатастрофе Виталия Викторовича Прищепчика, руководившего Могилевской областью. Прищепчик как бывший партизан пользовался большим авторитетом у Петра Мироновича Машерова. У меня никогда не возникало даже мысли, что мне придется сменить его на посту. Так получилось, что я хотел уехать из области. Вопрос уже был решен, согласован с двумя отделами ЦК КПСС. Меня ждала должность советника-посланника по аграрным вопросам в посольстве СССР в Польше.

  Из Минска приехал председатель облисполкома Анатолий Маслаков, с которым у меня были хорошие отношения, и высказал обиду: "Что же ты мне не сказал, что уезжаешь в Польшу?" - "А зачем мне об этом говорить?" - "А хрен ты поедешь! - заявил Маслаков. - Я был у Слюнькова..."

  Почему Слюньков остановился на моей кандидатуре? Вероятно, определенную роль сыграл Анатолий Маслаков. Он у Слюнькова на многих давал характеристики, в том числе и на меня. Но во-первых, я был лишь первым заместителем председателя облисполкома - это противоречило практике, чтобы кто-то перескакивал по партийно-административной лестнице сразу через две ступени. А во-вторых, только что с меня сняли выговор - как же тут можно сразу "повышать"? Слюньков со многими встречался, но со мной у него разговора не было. 22 мая я проводил рабочее совещание на базе одного из колхозов Мстиславского района. Прибегает председатель: "Вас к телефону зовет Слюньков!" Иду. "Ну, - говорит Николай Никитович, - что ты там делаешь? О чем с людьми разговариваешь?" Отвечаю на вопросы. И так минут тридцать. Я даже устал. А дело было в пятницу. "Что завтра делаешь?" - спрашивает Слюньков. "Да на работу собирался сходить", - отвечаю. "Так вот, - говорит Слюньков, - никуда не ходи, а завтра к девяти утра приезжай сюда, в Минск. Приведи себя в порядок, приезжай при параде - в хорошей рубашке, при галстуке. Деньги чтобы с собой были. Я тебя далеко пошлю".

  Беседа с первым секретарем ЦК длилась долго и основательно. Слюньков рассказал, что изучал характеристики многих, со многими беседовал, в том числе из других регионов, но пришел к выводу: со стороны никого брать не надо, вы завалили дела в области, сами напортачили - сами и исправляйте ситуацию. И разговор продолжился уже как с будущим первым секретарем обкома.

  Сейчас я понимаю, что решение было не спонтанным. В марте, еще до катастрофы, в которой погиб Прищепчик, Слюньков в должности первого секретаря Центрального Комитета компартии Белоруссии объезжал все области и знакомился с положением дел в экономике, с партийно-хозяйственным активом. Все секретари райкомов и председатели райисполкомов являлись на совещания, и кто-то из секретарей обкома или председатель облисполкома - тот, кого уполномочит первый секретарь обкома, - докладывал о перспективах развития области. Могилеву загодя сказали: "Мы вашу промышленность не трогаем. Доложите, что вы намереваетесь делать с сельским хозяйством".
 
  Начался большой совет, кто будет докладывать. Прищепчик уже знал, что я уезжаю в Польшу, поэтому меня оставили в покое. Поручили докладывать секретарю обкома по сельскому хозяйству Станиславу Титкову. Он был хорошим партийным работником, но не был аграрием: ни хрена не смыслил в сельском хозяйстве. Секретарем обкома его в свое время выдвинули из Быхова за то, что хорошо принимал проверки и умел угодить начальству...

  И вот за столом президиума сидят первый секретарь обкома и первый секретарь ЦК КПБ. Целый час Титков потеет, заверяя Слюнькова, как "мы стараемся и выкладываемся из последних сил", но все у нас так тяжело, ну прямо мочи нет! Никакого экономического анализа, никаких перспектив. Он со мной не советовался, хотя я в должности первого зампреда облисполкома как раз и отвечал за сельское хозяйство. Слюньков сидел в президиуме статуей, с каменным лицом, ни разу не перебил докладчика. И лишь когда Титков пошел на третий круг с фразой: "Поверьте, Николай Никитович, мы лоб разобьем...", - Слюньков прервал его. Задал для вежливости несколько вопросов и усадил на место, убедившись, что толку не добьется. Потом обратился к Прищепчику: "Так хоть кто-нибудь у вас в области знает, что делать с сельским хозяйством?  Кто-нибудь доложит об этом? Или - вы сами, без бумажек, готовы? Кто, называйте!" Прищепчик растерялся.  Маслаков, рядом с которым я сидел, толкает в бок: мол, вставай давай, это же твои вопросы! Я ему шепотом объясняю: совещание ведет первый секретарь, чего это я сам полезу? Вряд ли в президиуме слышали наше перешептывание, хотя Слюньков наблюдал за всем происходящим. Воцарилась затянувшаяся пауза. С великим трудом Прищепчик обращается ко мне: "Василий Севастьянович, может быть, вы доложите?" Какие-то бумаги у меня с собой были, хотя я не собирался выступать. Памятуя, что Слюньков после речи Титкова завершил свою тираду словами: "Так вы, значит, ничего не делаете, и никто у вас никаких перспектив не видит?", я разделил свое выступление на две части: что делается у нас, и какие перспективы. Не согласился, что у нас ничего не делается. Довольно убедительно рассказал о сделанном, о проблемах и перспективах. "Почему торф не возите?" - задал вопрос Слюньков. "И не будем возить, Николай Никитович, это бессмысленная трата денег и времени", - ответил ему. Тут за тему торфа мы зацепились, и я на конкретных примерах хозяйств Горецкого района, где работал до перехода в областные структуры, доказал свою точку зрения. "Да, да, - согласился Слюньков. И добавил после окончания моего импровизированного доклада: - Ну, слава Богу, хоть один какие-то перспективы видит".

  Думается, это совещание сыграло свою роль. Буквально через два месяца, когда пришлось решать кадровый вопрос, Слюньков о нем вспомнил. За те четыре часа, что мы проговорили с ним накануне моего вылета в Москву на собеседование в ЦК КПСС, говорили и об этом, и о многом другом.

  Перед избранием на пленуме обкома полагалось пройти собеседование в отделах ЦК и с Генеральным Секретарем ЦК КПСС. Но Андропов был уже очень болен. Два дня провел в ЦК, мне все говорили: "Ты посиди, посиди, Юрий Владимирович примет". Не принял.

  В 1984 году Андропов умер. Первые секретари обкомов партии, не члены ЦК КПСС, всегда приглашались на все пленумы и на выборы очередного Генерального Секретаря без права голоса. В соседнем купе ехали два милиционера - такая была практика сопровождения первых секретарей обкомов в подобных ситуациях. По прибытии в Москву узнал, что в кулуарах звучала фамилия Черненко, который у большинства не пользовался никаким авторитетом. Зашли в Свердловский зал Кремля. Мне досталось место на галерке, среди генералов, маршалов, командующих округами и т.д. Откровенно беседую с военными о слухах - "Будет Черненко". Все едины в том, что это негодный, позорный вариант. Спрашиваю, кто будет голосовать "против". Оказалось, что почти все военачальники, как и я, не члены ЦК. Некоторые же (видимо, члены) сказали: "Отсохнет моя рука, если я ее подниму за этого старика". И действительно, никто из сидящих в этом секторе военных руки не поднял. За столом президиума сам Черненко, Воротников, Тихонов. Почтили минутой молчания память Андропова. Подошла очередь главного вопроса. Тихонов предлагает кандидатуру Черненко. Тут же установилась гробовая тишина, которая длилась, наверное, минуту. В это время я слышал биение собственного сердца, дыхание соседей. Тихонов спрашивает: "Кто "за"?" Первыми стали подниматься дрожащие ручки в президиуме. Потом в центре зала робко, невысоко поднялось немного рук, не более полусотни. Тихонов быстро спрашивает: "Кто против?", "Кто воздержался?" "Единогласно". Жидкие аплодисменты, вернее отдельные хлопки.

  Поднимается Черненко. Весь дрожит. С трудом, опираясь на помощника, водрузился за трибуну зачитать речь по бумажке. И все равно говорить не может. Вносится предложение: раздать речь Черненко собравшимся в зале. "Речь" раздать не успели, мы прочли ее потом в газетах. Финита ля комедия! Как оплеванные, вышли на улицу. Ехать домой не хочется, смотреть друг другу в глаза стыдно, расходимся.

  Еду домой. В вагоне ни рядом, ни где подальше милиционеров уже нет. Я свободен. Наружное наблюдение за первым секретарем обкома партии началось с момента вызова в обком для ознакомления с шифрограммой о кончине Андропова и закончилось с избранием нового Генсека.

  Горбачева выбирали уже по-другому. Съехались, как всегда, в гостиницу "Москва". Кто-то привез с собой вино, кто-то коньяк. Зашли в одну комнату, потом в другую. Догадывались, конечно, что в номерах все записывается. А когда выпили, просто перестали обращать на это внимание. Обсуждали, кто будет. Говорили, что Гришин. И действительно, Гришин уже ездил в том "членовозе", связь с которым выведена и на управление ядерным комплексом страны. Но члены ЦК пришли к выводу, что следующих похорон страна может уже не выдержать. Нужен был молодой руководитель. Таким был Горбачев. Ключевую роль в мобилизации членов ЦК, и прежде всего первых секретарей обкомов, сыграл Егор Лигачев, бывший тогда заведующим орготделом ЦК КПСС.

  Когда пленум начался, в зале установилась напряженная тишина. Понимали, что есть шанс больше не позорить страну гонкой на лафетах. Горбачев, возглавлявший комиссию по похоронам Черненко, открыл пленум и предоставил слово Андрею Андреевичу Громыко. Минуты три Громыко делал вступление, говоря о том, какое важное решение мы все принимаем сегодня. Было ощущение, что даже дышать мы уже перестали. И когда он произнес фамилию Горбачева, зал встал и овацией приветствовал Михаила Сергеевича. Руки отбили - надоело ездить через год на похороны. Потом прерывали аплодисментами уже самого Горбачева: самое главное, что молодой. И практически его избрали единогласно.

  Я не знаю, что было бы, если б Громыко назвал другую фамилию. Вероятно, все же не было бы повторения той ситуации, которая сложилась на пленуме после смерти Андропова. Когда я приехал после избрания Черненко в Могилев, секретари обкома, а потом и райкомов возмущались: "Как вы могли!" Все ведь понимали, что у человека уже наступил старческий маразм.

  Не могу сказать, что была вера в Горбачева. Нет маразма, в здравом рассудке и светлой памяти - и слава Богу! Была вера в то, что в стране можно многое исправить, многое сделать лучше. Даже в той системе.

  До своего избрания на высшую должность в партии и государстве Горбачев был секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству. Лукашенко потом неоднократно уверял всех, что ездил на пленумы чуть ли не консультировать Горбачева. На самом деле это было всего один раз. Горбачев любил собирать рабочие совещания - как говорил один генерал из Бобруйска, "узкий круг ограниченных людей". По команде Генерального собирали человек пятьдесят - шестьдесят: несколько первых секретарей обкомов, членов республиканских правительств, из исполкомов разных уровней - и так вплоть до руководителей хозяйства. Это называлось "посоветоваться". (На таких двух совещаниях пришлось побывать и мне). Сначала Горбачев делал пространное выступление по повестке дня, потом кому-то предоставлял слово, почти всегда недослушав, перебивал выступающего и сам за него говорил, говорил долго. В это время выступающий мог стоять за трибуной и 10, и 20 минут. Не всем удавалось сказать, что они планировали. На одном таком совещании по моим подсчетам Михаил Сергеевич из 4-х часов, в течение которых длилось совещание, сам проговорил 2,5 часа. Совещание закончилось тем, что даже не были подведены какие-то итоги. Слушать Горбачев не умел... Одно из совещаний было по аренде, которая тогда активно внедрялась. Могилевскую область на нем представлял первый зампред облисполкома Евсей Корнеев, который и взял с собой Лукашенко. Вместе ехали в вагоне. На совещании Лукашенко выступил, что-то сказал - это он очень любил. Возвращались и назад вместе. Ехали в Москву - Лукашенко угощал Корнеева и чайком, и водочкой, как водится. Ехали назад - уже от Корнеева потребовал, чтобы тот ему носил чай. Видно, тот факт, что Генеральный Секретарь задал ему какой-то вопрос, сильно ударил директору совхоза в голову. Но на другие совещания его больше никто не звал.

  Были, правда, о Лукашенко публикации в центральной печати. Много писал о нем Гуляев, что-то давала "Комсомольская правда". Но, надо сказать, писали не столько о нем, сколько об аренде. Аренда действительно давала основания для обсуждения, потому что раскрепощала людей, развязывала им руки. Главное - как говорилось ранее, снимался "потолок" заработной платы. Ведь социализм изжил себя точно так же, как Вавилон, где, как бы ты ни работал, больше двух килограммов пшеницы и двух килограммов ячменя заработать просто не мог. При социализме работника сдерживал оклад: был ты хорошим директором совхоза или плохим, свои двести тридцать рублей ты получал гарантированно. А при аренде половина сэкономленных ресурсов переходила в заработную плату. Используя аренду, в нашей бедной Могилевской области нам удалось подтянуть сельское хозяйство так, что даже когда на закате перестройки все начали минусовать, мы все еще держались. А аренду мы ввели и в строительстве, и даже вплотную подобрались к промышленности. Конечно, та советская аренда это не рыночная экономика, но некоторую степень свободы инициативным людям она давала, можно было зарабатывать достаточно хорошо.

  Я задавал себе вопрос: почему Анатолий Гуляев, умный и опытный человек, талантливый журналист, начал так активно пропагандировать Лукашенко и помогать ему? Как и многих других помощников и пропагандистов, Лукашенко сполна отблагодарил Гуляева: недавно была закрыта редактируемая им газета за то, что не пела дифирамбы Лукашенко и его режиму. Наверное, дело было в поветрии. Вот есть общее поветрие: ага, партия зажимает всех, найдем демократов внизу, сбросим партократов - ведь партократы иногда еще и спрашивают! Вспоминаю сам предвыборное собрание, когда мне в Быхове дословно сказали: "Тебя выбирать нельзя! Ты нас заставляешь работать. А вот мы тебя провалим, разгоним партию, не будем работать и будем получать деньги". Причем говорили это учителя. Был общий порыв, увлекший и Гуляева. Гуляев понимал, конечно, что без работы жизни не будет, но тогда в одной компании оказались и те, кто искренне желал изменений, и кто ждал своего момента урвать, половить рыбку в мутной воде "перестройки".

  Возвращусь к выборам народных депутатов СССР. Я не хотел на них идти. Но здесь от меня лично ничего не зависело: не хочешь - сдай должность. Пришлось выдвигаться. И я проиграл.

  Скорее всего потому, что занимался не столько своей избирательной кампанией, сколько выборами Кебича. Получилось так, что Кебич как рядовой заместитель главы правительства по номенклатуре не должен был баллотироваться в депутаты СССР. Но в том составе Совета Министров Вячеслав Францевич был наиболее энергичным. Молодой, деловой - особенно на фоне своих коллег, большинство из которых просто ничего не решали. Кебич без проволочек решал многие вопросы, с которыми я к нему обращался. А нам тогда предложили несколько кандидатов из Москвы, из состава членов Политбюро, особенно рекомендовали Медведева. Мы с первыми секретарями райкомов обсудили кандидатуры, приняли решение выдвинуть Кебича - и поставить всех перед фактом. Это был настоящий шок в республике. И не только в республике. Но потом все вошло в нормальное русло. Недовольные нашей "самодеятельностью" успокоились и согласились с нашим выбором.

  Кебич и сам не знал, что мы его выдвигаем. Его тоже просто поставили перед фактом. Я позвонил ему после собрания и сказал: "Вячеслав Францевич, мы тебя выдвинули". И все домыслы, будто бы Кебича выдвигали потому, что рассматривали на должность премьера правительства, просто не соответствуют действительности. Наоборот, лишь после победы на выборах Вячеслава Францевича начали рассматривать как потенциально сильную фигуру. ЦК КПБ и Совет Министров были против его выдвижения. А у меня выбора не было. Конечно, я поддерживал Кебича. Ну не Евтуха же мне было поддерживать?! Евтух в правительстве ничего не решал. Ковалев болел и готовился уйти на пенсию. Некого еще было поддерживать. Мы ведь всегда выбираем из того, что есть. И поддержка кандидатуры Кебича была в той ситуации, на мой взгляд, единственно разумным выходом из положения.

  А потом пошла борьба. Было видно, что Кебич поначалу проигрывал Лукашенко. Мне пришлось бросить все на собственном округе и начать заниматься округом Кебича. Ведь именно я предложил выдвинуть его - так нельзя же было теперь просто "кинуть" человека.

  В результате мне не удалось побывать даже в половине хозяйств собственного округа, даже не все районы посетил как кандидат. А в это время из ЦК КПСС шли установки: перемолоть партократов, которые, дескать, сдерживают перестройку и мешают развиваться демократии. Я не преувеличиваю. Когда однажды нас собрали в Москву на пленум, в один день по всей стране прокатились митинги против обкомов. Никто меня не убедит в том, что это происходило стихийно, без координации.

  На Лукашенко в предвыборной борьбе давили, он в свою очередь давил на Кебича. Тогда впервые проявилось то, что потом назвали "черным пиаром". Лукашенко кричал о зажравшихся партократах, о машинах, пайках, резиденциях для отдыха. Не сомневаюсь, что у Лукашенко и быть не могло никаких сведений о том, что Кебич ведет себя как-нибудь аморально. Он тогда уже удачно оседлал конька, который впоследствии и вывез его на самые верха.

  Кебич же у Лукашенко выиграл честно. В этом никто не сомневается. В комиссии тогда - не то, что сейчас - входили разные люди, в том числе и те, кто уже зарекомендовал себя оппозиционными настроениями. Разница была два процента. И те же два процента я проиграл на своем округе Головневу - человеку, которого еще недавно сняли с должности директора совхоза за развал работы. Я ведь не мог, в отличие от Головнева, безответственно обещать, что все после выборов будет по дешевке, все появится на прилавках и так далее.

  После проигрыша я сам поставил вопрос о своей отставке. Но мне сказали в ЦК КПБ: "Нет! Дудки!" Я не спорил с Ефремом Соколовым, тогдашним первым секретарем ЦК КПБ. Он ведь хорошо понимал, куда все идет.

  А с Лукашенко я попытался тогда решить дело миром. Он много кого поливал во время кампании грязью, и его поливали. В результате в суде лежали иски, в которых Лукашенко выступал то истцом, то ответчиком. Проезжая мимо усадьбы совхоза "Городец", я заехал к нему. У Лукашенко сидел Гуляев. Я извинился за всех партийных работников, кто допускал по отношению к нему как кандидату в депутаты несправедливость, и выразил надежду, что на этом конфликты будут исчерпаны, чтобы люди по судам не таскались. На том и порешили.

  В 1990 году мы оба прошли в депутаты Верховного Совета БССР 12-го созыва. Я говорил тогда Евсею Корнееву: "Ты у Лукашенко не выиграешь, не иди туда". Он меня не послушался и проиграл. А я пошел по тому же Костюковичскому району, в котором проиграл выборы в народные депутаты СССР. Прошел год, стало видно, что обещания народных депутатов СССР так и остались обещаниями. И я встречался с теми же людьми, что и год назад. Собрания шли совсем иначе, люди протрезвели.

  Я оказался единственным первым секретарем обкома, избранным в республиканский парламент. Накануне первой сессии прошел пленум ЦК КПБ, на котором рекомендовали на пост председателя Верховного Совета БССР Николая Ивановича Дементея. Некоторые меня потом спрашивали: "А почему же не выдвинули тебя?" А меня и не могли выдвинуть. У первого секретаря Могилевского обкома была репутация партийного неформала. Кроме того, в связи с преодолением последствий чернобыльской аварии у меня были капитально "испорчены" отношения со многими руководителями в партийных и советских органах республики и союзного центра. Мне предложили выступить, я поддержал Дементея, которого знал как очень порядочного человека.

  Когда голосование уже в Верховном Совете по кандидатуре Дементея зашло в тупик, и его не выбрали с первого захода, ко мне подошли представители Могилевской и Минской областей. Они предложили мне выдвигаться: наши области тебя поддержат, а остальных мы сагитируем. Я отказался. Я не видел себя спикером. И вообще, как это ни странно, не примерял себя никогда ни к одному руководящему креслу. А в тот раз мне было бы просто неудобно по-человечески глядеть в глаза Николаю Ивановичу - после того, как публично выразил ему поддержку.

  В октябре 1990 года я принял твердое решение уйти с партийной работы. ЦК далеко, ему ни тепло, ни холодно, а ты каждый день общаешься с людьми, выслушиваешь, что они говорят, сам видишь, как наступает хаос, развал, а ты ничего изменить не можешь... Кроме того, нас заставляли сидеть в двух креслах одновременно - председателя областного совета депутатов и первого секретаря обкома. А на двух креслах не усидишь. К чему две должности? И Соколову сказал: или я останусь в обкоме, или уйду в облсовет, но за два портфеля держаться не буду.

  Ефрем Евсеевич знал о моих хороших отношениях с секретарем ЦК КПСС Валентином Фалиным. Он попросил Фалина помочь уговорить меня посидеть на двух стульях. Но Фалин не то, что не помог, а решительно подцержал мою позицию.

  На партконференции вопрос этот встал ребром: эта конструкция скоро лопнет, или я остаюсь в обкоме, или ухожу в облсовет. В результате споров демократическим способом - мнением большинства - Леонова отправили работать председателем областного совета депутатов. Генрих Яскевич, первый секретарь Горецкого райкома, которого агитировали и я, и многие другие, категорически отказался уходить из района на должность первого секретаря обкома. В результате первым секретарем обкома избрали Вадима Попова.

  В областном совете тоже было двоевластие. С одной стороны я как руководитель законодательной ветви областной власти, с другой - Николай Гринев, руководитель областного исполнительного комитета. Через полгода, как я и предполагал, было принято решение о слиянии этих двух постов. Прошло одно голосование, потом второе - ни один не набирает большинства голосов: ни я, ни Гринев. Тогда я встал, поблагодарил всех за плодотворную работу и снял свою кандидатуру. Это для меня были за полтора года уже шестые тайные выборы, если считать также выборы на партийные съезды, проходившие уже тайно. Накопилась усталость. Окрепло убеждение в бесперспективности политики Горбачева, в надвигающемся хаосе, в котором ничего в ближайшие годы сделать невозможно.

  Многие уважаемые политологи, ученые, политики непоследовательность, половинчатость действий, даже противоречивость в оценках и суждениях Михаила Сергеевича склонны объяснять какой-то (явно надуманной) необходимостью маневра или уступок всесильной номенклатуре, которая якобы не поддерживала новации Горбачева и оказывала сопротивление "линии Генсека".

  Утверждаю, что применительно к Беларуси это "сопротивление" - чистейшая фантазия. Не могу столь категорично утверждать о других республиках. Да, в некоторых из них процветала коррупция и т.п. явления, но чинопочитание, беспрекословность повиновения "верхам" в КПСС "вогнал" еще Иосиф Виссарионович. Вспомните "выборы" Черненко на пост Генсека. Найдись в зале 2-3 непослушных и... был бы другой Генсек. Если в БССР в 37-38 г.г. из 100 секретарей райкомов уцелели только 3 (и то случайно), то это не могло не укрепить послушание. Полномочия у Генсека были действительно царскими. Более того, не малая часть номенклатуры понимала необходимость и готова была к коренной трансформации и экономики, и политической системы страны. Проблема была в другом. В неумении пользоваться полномочиями, на мой субъективный взгляд, взгляд "изнутри партии", даже в отсутствии желания управлять процессом. Свою роль Михаил Сергеевич видел в постановке задач в виде лозунгов, призывов и т.д. Дальше дело не шло, и на себя персональную ответственность в Политбюро никто не брал. В качестве доказательств сошлюсь на конкретные события. После того, как солдаты в Тбилиси против безоружной толпы применили саперные лопатки, встал вопрос: "Кто дал команду вводить в город войска? Кто разрешил избивать людей?" На очередном пленуме ЦК КПСС члены ЦК требуют ответа на эти вопросы от Шеварнадзе, Горбачева и других. И вместо того, чтобы просто ответить, кто кому и какую отдавал команду, разыгрывается постыдный спектакль. Верховный Главнокомандующий Горбачев что-то, кому-то говорил, но "это было не в кабинете", мы официально вопрос не рассматривали, "мы его обсуждали в аэропорту, в депутатской комнате". На возмущенные вопросы из зала: "Нас не интересует, где вы обсуждали в комнате или туалете. Кто бросил войска против гражданского населения?" Слышен был лепет, ответа не было. Вроде бы солдаты сами пошли в Тбилиси. А кто в Вильнюсе приказал двинуть танки к телебашне? А в Баку? Даже если допустить мысль, что генералы "хулиганили" без ведома Главкома, и потом даже Главком так и не узнал, какие генералы своеволили, то каков же Главком?

  Думаю, что читателю интересно будет узнать, как наши соперники оценивали перестройку в СССР, о чем говорили с Горбачевым, о чем его предостерегали.

  Программные резолюции XIX общепартийной конференции 1988 года в Могилевском обкоме восприняли одобрительно и с помощью знатных земляков начали прорабатывать вопросы привлечения в экономику области технологий, капитала из Европы и Америки. Для поиска партнеров нашим предприятиям было создано СП "Восток-Запад. Могилев". Учредили совместное предприятие Могилевский комбинат шелковых тканей, объединение "Химволокно", голландский капиталист Франц Люрфинк. В наблюдательный совет этого СП с нашей стороны вошли, кроме меня, Кебич Вячеслав Францевич - тогда он был вице-премьером, Даниленко Виктор Дмитриевич - руководитель представительства Совмина БССР при Совмине СССР - будущий посол Беларуси в России и директор Могилевского комбината шелковых тканей Семенов Владимир Николаевич. Со стороны Запада: голландский капиталист Франц Люрфинк, президент компании "Пепси-Кола" Дональд Кендалл и советник президента Буша-старшего Роберт Макнамара, - в прошлом - министр обороны США (во время Карибского кризиса), руководитель Международного Банка Реконструкции и Развития.

  Здесь есть смысл рассмотреть вопросы не работы СП "Восток-Запад. Могилев", а как американцы воспринимали то, что происходило в СССР в 1990 году.

  В январе 1991 года для обсуждения перспектив работы СП я встретился в Вашингтоне в Белом Доме господином Макнамара. Более поло вины просторной комнаты-кабинета занимал длинный, широкий стол, на котором в стопках лежали несколько сотен книг, возле стола деся ток стульев. Встретил меня худощавый, строй ный, подвижный человек с очень выразитель ным "живым" взглядом - Макнамара.

  В рассуждениях о возможных совместных проектах он заявил, почти дословно: "Обсуждать проекты уже поздно, Вы, Ваш СССР опускается в пучину...

  Стыдно было смотреть и слушать, когда он пытался убедить неформальных лидеров из прибалтийских стран не выходить из состава СССР тогда, когда они уже вышли. А ведь до этого он был глухим к их конструктивным предложениям, когда те просили центр избавить от мелочной опеки.

  В результате по вине высшего политического руководства народы СССР не обязательно в составе мировой империи, а возможно, в мягкой форме конфедерации или иных союзнических отношениях упустили шанс на цивилизованное развитие или на цивилизованный разговор.

  Мы, славяне, не родили своего Дэн Сяо Пина.

  Кебич предлагал мне идти в правительство и заместителем, и первым заместителем. Я отказывался оба раза. Во-первых, я не видел собственной линии правительства, а в должности заместителя я достаточно долго проработал в облисполкоме, поэтому понимал, что ничего коренным образом изменить просто не смогу. А во-вторых, всех, кто уходил из чернобыльской зоны на повышение, люди немедленно объявляли предателями. Я мог свободно ходить по Могилеву: не убежал от вас, остался с вами. Это для меня было очень важно. И коль работы в Могилеве нет, то спустя некоторое время уехал в Москву на учебу в Академию внешнеэкономических связей. Положено было - отучиться три месяца перед назначением на должность торгпреда. Как слушателю, мне платили зарплату, но главное было в другом. В Москве на практике начал изучать политологию, психологию поведения избирателей. Это было время выборов первого президента России. Некоторые навыки внешнеэкономической деятельности у меня были: в должности руководителя региона мне доводилось общаться и с настоящими "акулами капитализма", поэтому учеба не занимала много времени.

  Видел, как работает партия, выбирая между Рыжковым и Ельциным, - очень интересная школа для меня была. Партийные комитеты города Москвы не могли (да и не старались) развезти по коллективам и квартирам агитационную "макулатуру" за Рыжкова... А обычные люди: - рабочие, служащие, пенсионеры - все без всякой агитации сверху агитировали друг друга: "Только за Ельцина! Заживем!"

  Анализируя настроение москвичей, их желания и надежды, пришел к твердому убеждению: будем строить капитализм. Но до начала этого "строительства" я должен изучить, что такое капитализм. Объявили ведь, что мы будем строить, но ни один так называемый архитектор перестройки так и не объявил, как будем строить. А в этом, как показывает время, была суть дела. Кто-то начинал с крыши, кто-то - с фундамента. Каждый лепил, как мог, поэтому получался и не капитализм, и не рынок.

  А что такое рынок, я понял в Германии. Сначала посмотрел западную Германию, потом восточную. Стало понятно, мы еще не дозрели не только до созидательного труда (как немцы), но еще много времени не будем даже обсуждать эту тему, выгодно было "зарабатывать авторитет" на популизме, политиканстве. Согласованность действий уже была в прошлом, никто никого не желал слышать, больше хотели говорить.

  Перед первой сессией Верховного Совета БССР 12-го созыва Ефрем Соколов провел пленум ЦК КПБ. Потом собрал партийную группу, накачивал депутатов. И все равно когда пошли голосовать, оказалось, что никакой партгруппы нет.

  Внутри областных депутаций отношения складывались далеко не ровные. В каждой были и секретари обкома партии, и председатели облисполкома. В каждой появились уже новые тенденции: кто первый прокричит, кто выскочит. Но жизнь требовала от депутатов решения возникающих вопросов. Надо было выбирать руководителей. В результате всеобщей договоренности, с учетом мнения и демократов-неформалов, была избрана на руководящие посты связка "Дементей - Шушкевич".

  Я к микрофону старался не ходить. Страна должна была видеть своих героев, а я на эту роль никогда не претендовал. Я вообще лишь два раза выступал у микрофона: когда шли перевыборы спикера и еще до того, в годовщину Вискулей. Я сказал тогда, что Вискули - даже больший удар по Беларуси, чем Чернобыль, что мы еще не осознали до конца все истинное значение этого события в нашей истории - хаотичного разбегания из огромной империи.

  Это не значит, что я выступал против Вискулевских соглашений. Но ведь следует помнить, что именно мы поддержали, что вопросы внешней политики, обороны, вопросы общесоюзной собственности и инфраструктуры остаются в ведении надреспубликанских органов. Должны были остаться единая денежная политика, единый рубль. За это мы голосовали осознанно, понимая, что в остальных вопросах республика должна получить полную самостоятельность. Это была фактически германская модель федерации - та, которая и сегодня действует в ФРГ. Прежний союзный центр уже надоел: глупо было бесконечно ездить в Москву, согласовывать, какой строить туалет в Могилеве - в два очка или в одно. Было же ведь и такое! Существовала самозаводящаяся, самонастраивающаяся система, в которой власть - это чиновник, маленький чиновник в союзном Госплане, Совмине, в Министерстве и т.д. Этот маленький чиновник держит в руках все - вплоть до утверждения образца топорища, которые вознамерился производить лесхоз в полукустарных мастерских. И в белокаменную тянулись сотни, тысячи гонцов в чине премьеров, министров, руководителей главков, директоров не только с шоколадками для женщин и штофами "Беловежской" для мужчин, но и презентами покруче. Поэтому и голосовали почти все не только "за", но и "против". Так думали многие. Но потом получилось все не так, как думалось, "как всегда".

  На внеочередной сессии Верховного Совета в августе 1991 года, собранной после провала ГКЧП, я отсутствовал - был в Германии. Ух, как потом ругали: что же ты, такой-рассякой не приехал, мы бы тебя вместо Дементея выдвинули. Да не выдвинули бы! Причем те, кто знал меня хорошо. Почему - объясню на судьбе другого человека.

  Есть такой Петров Александр Александрович. Неожиданно для всех он был назначен заместителем председателя Совета Министров БССР. И буквально через несколько месяцев нового зама возненавидел весь аппарат правительства. Почему? Он заставлял работать: создал в курируемых подразделениях и министерствах такую систему, что лодырю выкрутиться было просто нельзя. Нужно было либо расписаться, что ты - ничтожество и гультай, либо продемонстрировать конкретные результаты своей повседневной работы. И аппарат его "съел": если ты слишком резок, последователен в требованиях к себе и другим - ты нам не нужен.

  И у меня не было желания работать во власти, никакая должность не прельщала...

  С уходом Дементея борьба за власть обострилась. Хотя Кебич и снял свою кандидатуру на выборах председателя Верховного Совета, но было невооруженным глазом видно, что у них с Шушкевичем противостояние.

  Я с уважением отношусь к Станиславу Станиславовичу Шушкевичу - профессор, член-корреспондент Академии Наук, лауреат Государственной премии. В науке он прошел весь путь, ступенька за ступенькой. А в политике: взлетел резко, в один миг, и голова закружилась, потерял опору. Не мной и не сегодня замечено, что
резкие карьерные взлеты ни к чему хорошему не приводят - страдает и дело, и сам человек надламливается, теряет земную и нравственную опору. Вот и сейчас мы, белорусы, пожинаем плоды головокружительного взлета нынешнего лидера государства...

  Шушкевич не понял до конца своей роли …

  Экстремизм Позняка и Ко, думается, был одной из главных причин, что в судьбоносное время у нас, в отличие от других союзных республик, разлом произошел не по линии "за" - "против" Беларуси, а по замшелой классово-ортодоксальной догме "демократ" - "партократ". И это в полной мере использовал выступающий то с правого, то с левого фланга радикал и популист Лукашенко. О том, что он поставил своей целью выставиться в президенты, было ясно всем. Делалось это на примитивной основе - и это тоже было ясно. После очередного его выступления с криком: не дадим эксплуатировать наших трудящихся в свободной экономической зоне в Бресте! - я подошел к нему и задал вопрос: "Вы рветесь к власти. Станете президентом - и что же будете делать? Вы же в экономике ничего не соображаете! Вы отдаете себе отчет, что у вас ни хрена не получится? Тут же нужно будет заниматься сложными, конкретными вопросами, а не просто лозунги бросать!" Он мне ответил дословно: "Я позову профессионалов и дам возможность им работать". Это было за два года до его избрания президентом.

  Все в зале, да не только в зале, понимали, что он занимается популизмом, пытается еще и еще раз себя показать всей республике - заседания тогда транслировались в прямом теле и радиоэфире. Честно говоря, это было одной из причин, почему мне было противно выходить лишний раз к микрофону после выступлений Лукашенко и других наших популистов.

  Правда, главные открытия, связанные с Александром Григорьевичем, я сделал для себя, когда он стал, наконец, президентом. Его выступления в зале Верховного Совета я понял не сразу. Туда постоянно сзывали всех членов правительства: Леонид Синицын со своей командой выстраивал, рассаживал всех по ранжиру. В Овальном зале разыгрывались настоящие спектакли. С одной стороны, депутаты чувствовали себя вправе подразнить президента, что-то ему бросить в лицо, с другой - сам глава государства по поводу и без повода поднимал визг, будто его бьют. Часто мне становилось неудобно. Однажды сказал Синицыну: "Что вы делаете? Не превращайте президента в посмешище! Чего он сюда ходит; если его дразнят, чего заводится?" И вдруг я узнал в собственном доме, что, оказывается, президенту мешают работать депутаты. Жена спросила у меня, видел ли я, как депутаты издеваются над президентом? Речь шла о заседании, где я присутствовал, а жена смотрела телерепортаж. После этого я начал присматриваться, что показывают по телевизору. Одно дело в зале слушать, другое - дома по телевизору. Действительно, из телекартинки следовало, что он, бедный, бьется из всех сил, сражается, а ему мешают депутаты.

  С Григорием Киселем я на эту тему не говорил - бессмысленно. Я знал его по Могилеву, как человека блеклого, несамостоятельного, а эти телекартинки свидетельствовали о том, что это человек еще и не вполне порядочный, врун. Общаться с такими людьми просто неприятно - они служат не делу, а хозяину.

  Тем более, я почти был убежден: не серенький Кисель, а сам Лукашенко - главный сценарист и режиссер телешоу. И когда в 1995, а затем в 1996 году начали громить Верховный Совет как государственный институт, как самостоятельную ветвь власти, в общественном мнении все уже было сформировано...

  Правда, и сам Верховный Совет по собственной же вине оказался безголосым. Когда Лукашенко своим указом снял с должности главного редактора парламентской "Народной Газеты" Иосифа Середича, Мечислав Гриб, тогдашний Председатель Верховного Совета, просто смолчал. Потом, когда ему на смену пришла связка Шарецкий - Новиков, я пытался убедить их: рассмотрите вопрос по редактору газеты, а то Лукашенко навяжет вам своего. То ли смелости не хватило, то ли желания не было, в результате Верховный Совет фактически лишился своей газеты.

  Именно руководство Верховного Совета 13-го созыва стало виновником всего происшедшего в 1996 году. Оно не хотело сражаться, оно надеялось, что назревший государственный переворот как-нибудь рассосется сам по себе. Им нужно было бороться за каждый голос, а они думали, что удастся ограничиться статьями в газетах и бесконечными взываниями к совести человека, вознамерившегося заполучить неограниченную власть.

  Мне были довольно хорошо известны действия, планы и переживания Семена Георгиевича Шарецкого. Он ничего не скрывал, иногда приезжал ко мне домой для совета и просто "излить душу". Задолго до разгона Верховного Совета я с тревогой наблюдал, как интеллигент, профессор Шарецкий пытается уговаривать, увещевает Лукашенко. Почти как крыловский повар. Для людей типа Лукашенко, взявших на вооружение беспардонную ложь, плутовство, коварство, наглость, не существует таких понятий, как совесть, порядочность, нравственный императив. Исторический опыт свидетельствует, что в схватке цивилизаций, как правило, побеждает более варварская. Правда, и конец ее ждет печальный. Но надежда на то, что молодой белорусский президент, историк по образованию, осознает бесперспективность избранного им пути на установление диктатуры, таяла с каждым днем. Уничтожение демократии в собственной стране было для Лукашенко лишь промежуточным этапом в борьбе за Московский Кремль, в которую Александр Григорьевич ввязался со всем своим природным азартом. Кремль же в лице Бориса Ельцина и его политического окружения всячески подыгрывал белорусскому президенту, сознательно закрывал глаза на то, что, эксплуатируя лозунги о "братской дружбе", белорусский режим "делает деньги" на дружеской границе. В Кремле делали вид, что не замечают хулиганские поступки Лукашенко, его оскорбительные публичные высказывания в адрес российских политиков. Чтобы "сохранить лицо", россияне придумали оправдание: мол